Часть пятая · Глава 8

Кое-как оттолкнув от себя отпустившее ее с неохотой чье-то тело, Луиджа подолом юбки наскоро протерла залитое чужой кровью лицо.

Отдышавшись, она попробовала встать, ухватившись за край скамьи. Труп мешал. Придется сдвинуть его, как бы не хотелось прикасаться к нему.

Луиджа уперлась руками в остывающее тело, поневоле уткнувшись в застывший в недоумении взгляд безжизненных глаз... той женщины, у колонны, разыскивающей своего Петруччо.

Луиджа сдавленно вскрикнула - жалость, сострадание, бессилие что-то изменить истощили ее совершенно, и она , склонив голову ей на грудь , торопливо зашептала, поглаживая плечо прежде совершенно незнакомой ей женщины, нежданно ставшей самой близкой подругой:

— Прости..., прости... нас...

Она молила ее простить и за людское безумие, и за переполнившие мир ненависть и злобу, и за себя, как частичку этого мира, неспособную исправить непоправимое.

А вокруг бесновались те, кто прежде перебил на подступах к Собору сто шестьдесят гвардейцев, стеной заслонивших вход в него, а потом и пятьсот прихожан , уверенных и в стойкости их защитников, и в преданности папы Клемента Седьмого своей пастве, и в любви к ним того, на останках которого воздвигли позже этот храм, дав ему его имя.

Луиджа, закрыв глаза почти окоченевшего трупа, выглянула из-за спинки скамьи. Слух все-таки вернулся, обрушив на нее лавину воплей и дикого крика.

Надо было как-то выбираться из этого ада, и желательно остаться при этом живой и невредимой.

Пригибаясь, чуть ли не ползком, она двинулась между рядами, стараясь не шуметь, хотя вряд ли бы кто ее услышал за разрывающим все живое грохотом.

Добравшись до угловой скамьи, Луиджа вжалась в пол , умоляя Бога дать ей силы выкарабкаться из этого месива.

Обежав взглядом открывшееся зрелище – кого-то подкосили на бегу , кого-то прямо на молельных скамьях она зажмурилась, чтобы унять тошноту.

Картина не изменилась, когда ей все-таки пришлось заставить себя как можно хладнокровнее оценить увиденное и поискать путь отсюда.

Глубокая ниша прямо напротив нее подсказала, где она могла бы временно скрыться и набраться смелости для следующего броска, что и собралась сделать без промедления, когда над ней вдруг грохнуло утробное рыканье смеха, извлеченного из бочкообразного тела высоченного головореза, невзначай заприметевшего привлекательную добычу.

Как же она его не заметила?

Но раздумывать над этим уже не имело смысла. Луиджа едва успела увернуться от протянутой к ней руки, все-таки ухватившей клок ее волос.

В двух шагах от нее выпятилось острие кем-то оброненного в пылу грабежа меча. План созрел молниеносно.

Она рванулась к нему под бьющие в спину несусветные ругательства. Влетев в спасительную нишу, Луиджа прицелилась, едва удерживая трясущимися руками тяжеленный меч.

Преследователь, не принявший всерьез ее манипуляций и не ожидавший сопротивления от такой хлипкой девчонки, в бешенстве ворвался в ее убежище, тут же напоровшись не столько на направленное на него оружие , сколько на сжигающий его яростный взгляд посмевшей проявить норов взбесившейся крошки.

— Не шути, детка, - от него несло потом по меньшей мере год немытого тела.

Он, перебегая взглядом с острия меча, устремленного точнехонько в его живот на эти огромные, пылающие вовсе не страхом глаза, даже засомневался, дернувшись назад а, может, не связываться ?

А Луиджа, едва удерживая меч, вдруг поняла, что если громила ринется на нее, она НЕ СМОЖЕТ его убить. Это чудовище, забрызганное чьей-то, явно не своей, кровью , жадно облизывающее плотоядные губы, потерявшее человеческий облик, судя по всему, еще где-то в раннем детстве, все-таки был Божьим созданием.

Он, вероятно, прочел что-то в ее глазах, вдруг приосанившись.

Они так и стояли друг против друга – он, пока не решаясь броситься на лакомый кусочек, и она, лихорадочно ищущая выход из западни – пока ситуация не разрешилась самым невероятным образом.

Луиджа изумленно опустила меч.