Часть пятая · Глава 5

— Ах, вот ты где, - Версай распахнул дверь в кабинет, - а я с полчаса топтался у твоей комнаты в раздирающих меня сомнениях о своих правах и обязанностях относительно твоего пробуждения. И решил дать тебе еще поспать и позавтракать без те...

— Натан, как вы думаете, где я была сегодня ночью ? – Вероник оторвалась от компьютера.

— Смею предположить там, куда ты вошла, пожелав мне спокойной ночи. А именно, в своей комнате. Я ошибся ?

— Почти, - Вероник покрутилась в кресле, - в Риме тысяча пятьсот двадцать седьмого года. Вам что-то говорит эта дата ?

— М-м, разграбление Рима. Ну и ? Не томи, девочка, мне достаточно и тех загадок, которыми ты забросала меня за эти три дня. Ну ?

Натан присел в кресло напротив.

— Доблестные воины герцога Карла Бурбонского в этот день поимели Вечный город со всем, что там было, во всех возможных вариантах и в самой извращенной форме.

Вероник развернула к Версаю монитор:

— Вот. Один из документов, рассказывающих об издевательствах наемников над пятилетней девочкой , найденной в разграбленном ими доме.

Версай опустил голову, о чем-то задумавшись.

— Или это, - Вероник открыла еще сайт, - на фресках Рафаэля они вырезали окровавленными мечами имя Лютера…, или…

— Не надо, - Версай остановил ее.

Только сейчас Вероник вдруг обратила внимание – как же он стар. Набрякшие мешки под глазами, автомагистраль морщин на уставшем лице, белоснежно-седые волосы , собранные сзади в хвостик.

Она всегда видела только его глаза, далекие от его возраста - остро всматривающиеся в собеседника, молодо смеющиеся или сверляще-изучающие.

Сейчас перед ней сидел древний старик.

— Простите, Натан, я что-то не то сделала, - Вероник выключила компьютер.

Но память-то не выключишь.

Она продолжает разговаривать и с ним, и с Шоши, и со всеми, кто пережил Катастрофу.

Как-то за ужином Шоши, неловко задев чашку с горячим чаем, опрокинула ее, вскрикнув от боли. До локтя ошпаренная кипятком рука на глазах багровела.

Версай, обрабатывая антисептиком обожженный участок , добрался и до небольших, с ноготь, но "рельефно" выбитых цифр - 175276 - черный оскал которых на фоне покрасневшей кожи будто поддразнивал их владелицу: вот , мол, смотри, ты с нами, а мы с тобой. Навсегда!

Версай, зависнув над номером ваточкой с лекарством , поднял глаза на Шоши. Та, прижав другую руку к груди , сжала ее от боли в кулак, захватив верхние пуговицы блузки:

— Продолжай, Натанчик, это не так больно, как... тогда...

В Освенциме она , девочка шести лет, "прожила" два года, попав туда со своей младшей сестренкой и матерью. Их поместили в отдельные "номера" концлагеря, с чем мама долго не соглашалась, с силой прижимая к себе детей и мыча что-то сквозь зубы.

Младшая, Малка, отдираемая от матери, синела от истошного визга. Шоши, вцепившись в ее юбку , безуспешно пыталась в ней же и затеряться, пока что-то тяжелое не обрушилось ей на голову. Она молниеносно отключилась, не слыша забившейся в крике матери.

Больше они не встретились.

Ее пробуждение сопровождалось невероятной, забивавшей нос вонью и сковывавшей движения массой чего-то или... кого-то.

Кое-как выкарабкавшись из груды наваленых сверху тел, по дороге натыкаясь то на чью-то босую ногу, то путаясь в чьих-то волосах, то попадая рукой кому-то в месиво, когдато бывшее лицом, девочка вывалилась, наконец, наружу, задыхаясь и хватая ртом воздух.

Все, что произошло с ней дальше, можно было бы рассортировать, как в аптеке , по коробочкам, наклеив на каждую из них этикетку. Эта - способность сохранить разум. Эта - стойкость к боли. Эта – не потерять желание жить. А эта... - продолжать верить в добро.

— Так, почему тебя заинтересовала эта дата? – Натан тяжело поднялся, - хотя я догадываюсь, о чем ты. Снова путешествовала? И опять без меня ?

— Кажется, да.