Часть пятая · Глава 4

Сверчки наперебой соревновались в ночном псалмосверчении, дополняя, как ни странно, камерную тишину ночи.

Мир продолжал жить, насыщенный красками, звуками , движением. Сегодняшний день уходил в прошлое, а на смену ему торопился день будущий, пока еще сдерживаемый и этими ночными серенадами, и дремлющей луной, и остывающим от дневной жары иерусалимским... камнем...

Вероник вернула мысль назад. Иерусалимский камень... , камни Старого города..., плиты мостовой на площади...

Вот она нагнулась, забыв об ушедшем вперед Версае , чтобы дотронуться до коричнево-серого, отполированного множеством ног, вросшего намертво в землю булыжника. На нем можно пожарить яичницу – так он раскален. Но пальцы будто проваливаются в вату...

Вероник отбросила ставшее вдруг душным одеяло и прислушалась к тем ощущениям, не успев осознать их тогда и вспомнив сейчас: "Камень будто сразу остыл…, так же не может быть…, и мне совсем не было горячо…, а потом…, это он втянул меня…, нет, впустил в... прошлое. Как еще объяснить ? ".

Она вновь подтянула одеяло к носу, подавив желание помчаться с посетившей ее разгадкой к Версаю.

"Итак, это вход! Без сомнения. Вход ТУДА. И только я знаю об этом. А как я вышла ? Вход без выхода это как ложка без ручки. Одно без другого теряет смысл. А в моем случае "ручка" просто необходима. Иначе пожизненная "голодовка" во мраке веков мне обеспечена", - она зарылась в подушку.

Еще и еще раз повертев в голове картинку ее контакта со вполне живыми, если не сказать больше (учитывая нанесенную травму тем, что осталось от сандалии) , жителями доисторического Иерусалима, она пришла к выводу, что утро вечера мудренее, и, свернувшись калачиком, уговорила себя заснуть, с чем успешно и справилась. Мозг настоятельно требовал передышки.

Но разве он может состязаться с мятущейся душой, не нуждающейся в отдыхе, поскольку она вечна ?

— Нет, сюда они не посмеют войти, мы под защитой Господа нашего и святого Петра...

— Что же с моими детьми? Пресвятая Богородица, спаси и сохрани моих мальчиков...

— А где понтифик? Почему он не с нами? Он оставил нас?...

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti... *

— ...они тащили ее за волосы..., она так кричала...

— А что они сделали с Бруной? Она вышла вывесить белье, так этой веревкой...

Собор стонал, всхлипывал и взрывался стенаниями укрывшихся здесь людей , возносящих к теряющемуся гдето высоко своду мольбы о спасении, проклятия убийцам, грабившим город, надежду на защиту.

Луиджа прижалась к колонне, не в силах оторваться от нее, будто от любого неосторожного движения найденная ею опора может рухнуть, как неожиданно рухнул ее мир сегодня утром.

* Во имя отца и святого духа... (лат.)

Глаза лихорадочно перебегали с одной группы людей на другую, так же как и она нашедших приют в храме от беснующихся за его стенами варварами.

Одна из женщин отделилась от стены и с застывшей на губах полуулыбкой обвела взглядом зал, запнувшись на Луидже. Ее исколотое тело, едва прикрытое остатками изорванного платья, сочилось капельками крови , рисующими причудливые разводы на "загрунтованной" сажей коже. До Луиджи докатился хриплый шепот:

— Ты..., это ты..., где ты была?...

Луиджа оцепенела, силясь вспомнить эти обезумевшие глаза, но память повторяла только несущуюся куда-то безликую ревущую толпу, втолкнувшую ее в ворота Собора.

— Тебя не было..., ...Мария, где ты была?...

Женщина вдруг тихо засмеялась и закружила вокруг колонны, с каждым разом мелькая все ближе.

— Ты его забрала..., да? С собой..., да? Я зна-ала..., мой маленький Петруччо..., он с тобой, да?

От ее немигающих глаз некуда было спрятаться. Они пронзали насквозь, не отпуская ни на секунду.

— Ну, что же ты молчишь ? А-а, ты всегда молчишь..., мой Петруччо и твой Йезус..., они вместе сейчас..., да?

Луиджа вздрогнула. Она приняла ее за... , Господи, что же пережила эта женщина?

— ...отдай мне его..., отдай мне моего сыночка..., отдай...

Голос женщины сорвался, зашедшись в визгливом смехе...

Вероник проснулась на неудобно мокрой подушке.