Часть четвертая · Глава 7

— Этот дом теперь принадлежит Марции. Ну, пусть пока поживет, - Джинетто сплюнул.

Она машинально отерлась, будто он попал в нее.

— У нас мало времени. Всего два дня. Сразу после погребения нас вышвырнут отсюда. Уж Донато постарается с его сворой судебных крыс. Так что, Паскуччо, братец, в твоих интересах, ну, и в моих, конечно, найти настоящее завещание, где о нашей дорогой сестричке нет и слова.

— Ты видел его?

Марция уловила в его голосе недоверие.

— И не только видел. Я его читал. Для тебя там есть тоже местечко. Весом в... три тысячи золотых монет.

Джинетто блефовал. Никакого "настоящего" завещания не существовало, кроме того, что было составлено еще год назад и хранившегося в сейфе доктора Донато. Марция знала об этом абсолютно точно, присутствуя при его заверении. Амато хотел, чтобы дочь чувствовала себя защищенной.

Помощь Паскуале нужна была Джинетто, скорее всего , для других целей. Что он хотел найти, для чего готов был нарушить покой даже мертвого отца ?

Марция тихо молилась. Молитва ограждала ее от дьявола, вероятно, овладевшего братом.

— Ты что думаешь? Я тебе поверил ? Ты всю жизнь только тем и занимался, что замазывал мной свои грешки перед отцом.

— Постой. Да постой же. Чем поклясться?

По приближающемуся звуку шагов, Марция поняла, что Паскуале, всегда безропотный Паскуале, отмахнулся от уговоров брата проникнуть в спальню Амато, где он, обмытый и собранный в путь, возлежал на своей кровати , и направляется именно туда, где стояла , скрытая кустарником, Марция.

Она сбежала в сад, чтобы, наконец, побыть одной, но место для уединения выбрала, как выясняется, неудачно.

Паскуале вот-вот должен был свернуть налево, к маленькой часовне, куда завтра перенесут отца, и после отпевания оставят в семейном склепе. И Марция со стороны часовни предстанет перед ним как на ладони, что ей совсем не хотелось. У нее и так отношения с братьями были довольно натянутые. И не столько потому, что она была единственной и любимой дочерью Амато, что вызывало у них иногда откровенную злость, сколько потому, что они не могли простить отцу второй женитьбы, следствием которой и явилось появление на свет их сестрички, очевидной наследницы немалого состояния банкира.

Марция уже сделала шаг, чтобы открыто выйти навстречу Паскуале, когда прозвучал уже явно раздраженный голос Джинетто:

— Caccone!* Я сказал, постой. Или тебе напомнить, от чего свалился этот старый пер... ? Ты даже здесь не смог сделать все как надо. Попробовал бы сначала на курице, не пришлось бы ждать конца лета.

Марция зажала рот рукой, чтобы заглушить вскрик. Не может быть! Неужели... ? Глаза, иссушенные слезами, заволокло пеленой. Она едва держалась на ногах, схватившись за ветки кустарника и не замечая , что ранит ладони о колючки.

Паскуале что-то пробурчал и нехотя повернул назад.

— Сегодня ночью мы обыщем его спальню. И попробуй только проговориться кому-то или струсить.

Джинетто грязно выругался.

— Они ищут... ее...

— Что, девочка? - Версай придвинулся к Вероник.

Да-а, не сладко ей там. Но вряд ли он сможет выпытать у нее подробности. Все пошло не так, как ему хотелось бы. И как должно было бы быть. Вероник по своему усмотрению посвящала его в детали событий, отвлекаясь на отве-

* Засранец (итал.) ты Натану лишь тогда, когда находила это нужным. Более того, зачастую недовольная гримаска и был тем самым ответом на очередной вопрос, будто "любопытство" Версая вторглось совершенно не к месту и не ко времени.

Но сейчас она сжалилась над ним:

— Отец скрыл..., только я знаю..., я... в опасности...

Как хорошо, что Сюзанн пребывает в неизвестности относительно путешествий Вероник! После этих слов , будь они услышаны ею, у Версая было бы ровно два пути дальнейшего сотрудничества с сестричками – или только по телефону, или никак.

А от очередного заявления Вероник у Версая не осталось никаких сомнений, что второй путь светил ему вероятнее всего.

— Они... убьют... меня.