Часть четвертая · Глава 1

Марция

Она не ожидала подобного ребячества от Версая стрелка на спидометре покачивалась в нерешительности. Что выбрать – сто пятьдесят или повыше ?

Вероник, сама не из пугливых, на этот раз, будучи пассажиркой, только панически хваталась за ремень безопасности и, на всякий случай, закрывала глаза, когда Натан прокручивал очередной крутой вираж на повороте.

Но камеру она не выпускала , приноравливаясь к вдруг взбалмошному настроению Версая. Ее объектив всегда был с ней, и Сюзанн иногда подтрунивала над сестрой: " Он твой хвостик, или ты его ? ".

Мошав* просвистел за окном в три секунды, но всю дорогу до Иерусалима она беспрерывно снимала.

И это невозможно было не снимать. Город, островками раскинувшийся внизу, с высоты изгибающейся лентой дороги выглядел как зеркальное отражение сверкающего над ним миллионами звезд ночного неба. Колдовская красота то рассеянных, то танцующих группками сияющих огней, создавала иллюзию праздничного вселенского карнавала.

Влившись в поток машин на главной магистрали, протянувшейся в Иерусалим, Версай вынужденно сбавил скорость.

— Сегодня мы просто погуляем в центре, отметимся в кафе. Так сказать, получишь первые впечатления, а завтра,

* Поселок (иврит) если хамсин успокоится, спустимся в Старый город.

Вероник опустила камеру:

— Почему не сегодня ?

— Потому что надо дать отдых и твоей голове, и моим старым костям. Не забывай, что я почти без сна, благодаря твоей родственнице , уже почти вторые сутки. Ты хочешь подхватить ее олимпийский факел? Прогулка по Старому городу займет у нас никак не меньше трех часов. Плюс возвращение домой. С таким режимом скорее мне понадобится реабилитация.

— Ну, хорошо, хорошо, - она, помолчав, уточнила, - но завтра вы не отвертитесь.

— Н-да, пришел конец покою старика, - Версай усмехнулся , и вдруг тихо, будто самому себе, пробормотал, - наконецто, есть кто-то, кто его нарушил.

Вероник не обратила внимания на его последнюю фразу , в которую он, вложил, на самом деле, всю боль своего многолетнего одиночества.

Тогда, в сорок втором, он остался жив благодаря случаю.

Их дом, на улице Экуфф в Париже, ничем особенно не отличался от соседних средневековых зданий - тяжелый, с темным от наслоений пыли и грязи, давно не ремонтированным фасадом, от чего уже невозможно было понять, а какого же цвета изначально эти камни, с выщербленными ступеньками еще довольно крепких лестниц. И запахом. Версай помнил его до сих пор и спустя семьдесят лет - запах старых залежавшихся вещей с кислометаллическим привкусом.

В их квартире всегда было шумно и людно. Входная дверь в принципе существовала только потому, что она, вроде как , должна была быть.

Из всех проживающих и приходящих в квартиру лиц Натан запомнил только одно – его недавно родившейся сестренки Гилы. Как бы кукла – но живая. С морщившимся от чиха розовым носиком, с длиннющими, будто загнутыми специальными щипчиками, хлопающими ресничками и крутыми жесткими колечками ( в этом-то возрасте) густых волос.

Он надолго застывал перед ее коляской, рассматривая миниатюрные пальчики с микроскопическими ноготками.

Однажды он все-таки решился поближе с ней познакомиться, дотронувшись до пухлой щечки.

Гила скосила глаза в сторону его вытянутого пальца и вдруг... запузырилась смехом. Начало дружбе было положено. Но, как оказалось, кратковременной.

— Поиграй с ней, - прошептала ему на ухо мать, подтолкнув к коляске, - а я пока испеку суфганиет*. Вечером соберется вся семья.

Для Натана понятие "вся семья" означало прежде всего такое количество ног (он, пока в силу своих трех лет и роста , соответствующего возрасту, воспринимал окружающих по их туфлям, кстати, много рассказывающих об их владельцах – в их доме не принято было переобуваться в тапочки), беспрестанно мелькающих в разных направлениях, что в целях безопасности он предпочитал найти себе где-то в сторонке наблюдательный пост, дабы не затеряться.

Он придумал игру. Для него беспроигрышную. Прятки. Гила ни при каком раскладе не смогла бы его найти. Зато он точно знал, где она.

Забравшись под родительскую кровать с деревянными бомбончиками на резной спинке, он возвестил о начале игры, проговаривая за Гилу:

— Un pas

Deux pas

Trois pas

* Ханукальные булочки )иврит (

Je marche pas a pas*

И шаги он, да, услышал. А потом крики. Страшные , обреченные. Кто-то выхватил

из коляски вдруг зашедшуюся в захлебывающемся плаче маленькую Гилу.

Натан быстро отполз в угол, сжавшись там в комочек и крепко закрыв уши руками.

Спустя время, когда все затихло, он рискнул выползти из своего укрытия.

Его встретила пустая оскверненная квартира.

Без единой пары ног.