Часть четвертая · Глава 2

В приемной густел странный, выворачивающий наизнанку, приторно-удушливый запах. Сразу же поползли ассоциации, и не в пользу живых. Я чуть было не воспользовалась рукавом, чтобы заглушить вонь.

— Прикрой дверь, сестра.

Мать Катерина, маленькая, сухонькая старушка, с глазками пуговками, утопленными так глубоко в глазницах, что ресницы не просматривались, утонув вслед за глазками, дождалась, пока ее просьбу выполнили, и, лишь после этого, перевела взгляд на меня.

Мне ее взгляд не понравился. Слишком тяжел для такого иссушенного тельца. Будто она сожалела, что количество проступков, совершенных мной за последние четырнадцать лет моей жизни, включая и мое появление на свет, недостаточно для немедленной отправки меня в преисподнюю.

Но запах ее не раздражал.

— Присядь, дочь моя.

Я отметила некую половинчатость ее обращений: "Прикрой…, присядь…", словно старушка согласна была и на то, чтобы гость постоял, и, желательно, недалеко от двери.

— Что привело тебя в обитель?

Мать Катерина села напротив, сменив укор в глазах на плохо скрытую настороженность.

Я же не спешила с ответом, вслушиваясь в свои, неясные пока, ощущения. И от скудно обставленной приемной – стол с прислоненным к нему посохом, два стула с высокими жесткими спинками у выкрашенной темно-серой краской стены, узкий, вытянутый к потолку обшарпанный книжный шкаф в углу. И от хозяйки монастыря, во всем уподобленной тому, чем она себя окружила – сухая жесткость в голосе, серое узкое невыразительное личико, черная, застиранная туника. И от этого тошнотворного запаха.

Девиз "Всякий смиряющий себя возвысится", вычеканенный напротив на стене того же жутко-скучного цвета, соблюдался здесь до мелочей. А это значит, что мать Катерина может решительно воспротивиться моему предложению слегка изменить образ жизни в монастыре, понимая, что не каждый прибывший будет готов возвыситься. И это будет ее козырем отказа в моей просьбе.

Сквозь стекла наглухо забитых стрельчатых оконбойниц без штор с трудом пробивался дневной свет. Но, то ли в целях экономии, то ли следуя задаче умерщвления желаний плоти, помещение не баловали дополнительным освещением.

Настоятельница нетерпеливо заерзала в кресле:

— Близится час утренней литургии, дочь моя.

— Вы позволите мне присутствовать на службе?

На самом деле я не собиралась задерживаться в монастыре, но, прежде чем высказаться, необходимо было выяснить, а знает ли старушка о грозящей городу беде.

Мать Катерина оттягивала ответ, беспокойно перебирая псалтериум.

Ее нервозность все возрастала, судя по скорости бегущих сквозь пальцы шариков. Возможно, она, действительно, не допускала мысли опоздать на мессу, я ведь явилась без предварительной договоренности. Но, если бы дело было только в строгом соблюдении устава, она бы просто пригласила меня присоединиться к монахиням, ждущим ее в церкви, чтобы потом, после службы, продолжить нашу встречу.

У меня же создалось впечатление, что было еще нечто, повлиявшее на ее настороженно-возбужденное состояние, поэтому она и не засобиралась на мессу, прихватив и меня с собой, а, напротив, рассчитывала побыстрее от меня избавиться, но мой титул сдерживал ее указать мне на дверь.

Мелькнула мысль потихоньку пробраться в то, что творилось у нее в голове, и узнать причину ее недоброжелательности, но этот дар я использовала крайне редко. Просто потому, что чувствовала себя неловко. Словно подглядывала в замочную скважину неприбранной спальни.

— И это цель твоего визита к нам, дочь моя?

— Не совсем. Я пришла к вам с предложением помощи.

Настоятельница бросила теребить четки. Ее глаза вцепились в мое лицо. Очень неприятное ощущение. Меня "раздевали", пытаясь угадать подноготную столь странного заявления. Чтобы придумать предлог для отказа, если предложение покажется ей не выгодным. И законы устава святого Бенедикта пригодятся как нельзя кстати.

— Слушаю тебя, дитя мое.

— Не хочу задерживать вас, поэтому перейду сразу к тому, ради чего я сюда пришла. Я готова помочь вам с обустройством монастыря под убежище.

Мать Катерина, вероятно, ожидала чего угодно, только не этого. Она на мгновение окаменела, потом часточасто заморгала выглянувшими на свет ресничками, выдавив сдавленной гортанью:

— Уб-бежище?

Ее настороженность достигла пика. Глаза и вовсе скрылись где-то внутри черепа, забрав с собой и замельтешившие в голове мысли. Губы сбежались в малюсенькую бескровную точку, собрав вокруг веер морщинок.

— Для кого ты просишь убежище, дочь моя?

Я все-таки не удержалась и на мгновение проскользнула во впившиеся меня глаза. Боже, какой салат! Она испугана, растеряна, озлоблена. Причем, озлоблена не на шутку. На кого? На меня? Но почему? Я впервые ее вижу. Как и она меня.

Заинтригованная, поискала ответ в ее мыслях. Их было много. Но, с различными добавками, крутились вокруг одного - ненависти.

— … как она похожа на нее!...

Кто на кого?

— … Боже! Ты испытываешь меня!...

А о каком испытании речь?

— … да, это она! Защити нас, Господь!… она пришла отомстить…

Странно, от кого защитить? От меня? И отомстить за что?

Не задерживаясь более в ее смятении, я поспешила успокоить старушку:

— Для детей и беременных женщин. В городе черная смерть, мать Катерина.

Настоятельница вдруг обмякла в кресле, расслабив и лицевые мышцы:

— Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас грешников ныне и в час смерти нашей…

Склонив голову, она торопливо закрестилась.

Я выждала, пока настоятельница освоится с поступившей новостью:

— Необходимо подготовить помещение, постель, еду. Все, что нужно для…

— Но почему никому об этом не известно, кроме вас, сеньора графиня?

Старушка вновь выпрямилась, положив руку на молитвенник в центре стола, словно искала в нем поддержку.

— Мать Катерина, Вы предполагаете, что мой муж, граф Франческо делла Ласторе, единственный в Милане, кто скончался от чумы?

Судя по тому, что настоятельница перешла с "ты" на "вы", вычеркнув меня и из списка своих "дочерей", я поняла, что допустила какую-то ошибку, повлиявшую на качество наших "родственных" отношений с ней.

Она сжала молитвенник. И с ним же вылетела из комнаты, оставив меня в недоумении:

— Я сейчас вернусь. Если вас не затруднит, подождите.

Меня не затруднило, но безмерно удивила ее нервозность.

Она, действительно, отсутствовала всего лишь минут пять, и, безуспешно пытаясь скрыть волнение, поспешно свернула аудиенцию со словами:

— Господь позаботится обо всех нас… и покарает отвернувшихся.

Она с треском, уже без присущей ей недосказанности и без чьей-либо помощи, захлопнула за мной дверь.

Зажатый в ее руках молитвенник исполнил, судя по всему, роль защиты… от меня.