Часть третья · Глава 6

Маттео только-только проснулся, сонно посматривая на суетящуюся возле него сиделку. Смешно вздернутый со сна хохолок седых волос придавал ему по-детски беззащитный вид. На нас он не обратил ровно никакого внимания.

— Доброе утро, Дэнья. Как он спал?

Эмилия немедленно предъявила свои права на жмурящееся от прорвавшихся в палату солнечных лучей существо, лежащее на кровати у окна.

— Нормально. Как обычно.

Сиделка, девочка лет двадцати, со множеством забавных тоненьких косичек в духе африканского фольклора, видимо, студентка, подрабатывающая ночными дежурствами, приподняла изголовье кровати, усадив больного.

— Оставьте нас. Спасибо.

Девушка подкатила ближе к кровати столик с завтраком и послушно вышла.

Видимо, внедрение Эмилии в повседневный распорядок жизни клиники на правах хозяйки принадлежащей ей собственности, воспринималось уже как данность, поскольку сиделка не выразила ни удивления, ни протеста на снятие с нее прямых обязанностей.

Маттео безучастно смотрел прямо перед собой, иногда отвлекаясь на свои руки и изучая их так пристально, будто силился понять их назначение.

Он почти не изменился со дня той съемки – коротко постриженные "ежиком" седые волосы, моложавая кожа, почти без морщин. Не хватало лишь той самой "бабочки" и искры разума в глазах.

Ну, без "бабочки" человек еще как-то обходится, а вот второе "украшение" ему иногда просто необходимо, хотя бы для того, чтобы иметь возможность нацепить всю остальную "бижутерию".

Я молча наблюдала за Эмилией, сначала сопроводившей мужа в туалетную комнату, потом накормившей его привезенным завтраком (больничный был выдворен в мусорную корзину), после чего, переправив Маттео, словно куклу, в коляску, она нажала кнопку вызова.

Ровно через две минуты в дверях появилась очередная сиделка, на этот раз дородная грузная матрона с невмещающейся в халат необъятной грудью.

Она, игнорируя присутствующих и сосредоточившись только на сеньоре Ларентис, зависла над коляской, подтыкая со всех сторон шерстяной плед, утепляя нижнюю половину его тела. Затем, вознесясь над астрологом позади коляски, решительно толкнула ее к выходу.

— Осторожнее. Не мешок с апельсинами везете, - Эмилия зорко прослеживала каждое движение сиделки и, когда та скрылась за дверью, кивнула мне, - пойдемте. У нас утренняя прогулка.

За все время процедур Маттео не произнес ни звука, лишь время от времени вяло позевывая и иногда с той же активностью пытаясь укусить слишком близко маячившую у его рта чью-то руку – то жены, то сиделки. Ему, вероятно, было все равно, чью.

Парковый ансамбль при госпитале не отличался уникальностью дизайна - несколько дорожек, петляющих среди охраняющего их кустарника, и главная аллея с редкими скамейками, стрелой протянувшаяся в обратном направлении от клиники.

Кресло-коляска бесшумно катилось впереди, управляемое сиделкой – гвардейцем.

У третьей по счету скамейки она остановилась, развернув астролога строго по центру напротив нее, и, не взглянув на нас, удалилась, гордо маршируя колышащейся грудью.

Мы пристроились рядом.

— Как часто вы здесь бываете? – нарушила я наше затянувшееся молчание.

— Каждый день со дня его госпитализации.

Эмилия периодически что-то корректировала во внешности мужа: то промакивала салфеткой настойчиво сползающую слюну с его подбородка, то поправляла вязаную шапочку, которую тот упорно стремился стянуть с головы, то подглядывала под плед, проверяя, не соскользнула ли нога с подножки.

Я почувствовала себя лишней. Для этой пары не существовало никого на свете, они продолжали жить в созданной ими и закрытой для всех ракушке – один уже не осознавая это, другая с безнадежной обреченностью.

К сожалению, помочь ему уже невозможно - над Маттео поработали без погрешностей. Но внести некоторые поправки, пусть и ненадолго, я надеюсь, мне удастся. Нарушить запрет невмешательства в данном случае я имела право. Этот случай особый.

Особый и в смысле фактора, повлиявшего на распад личности сеньора Ларентис.