Часть вторая · Глава 12

Рассказ Жюстин, на самом деле, привел меня, настоятельницу Марию-Анжелику ("Красивое сочетание" - отметила я), в трепет. Он почти в точности повторял мою историю в этой жизни.

Память настоятельницы восстановила события, случившиеся c ней, то есть со мной, в дни юности. Оказывается, я родилась в довольно знатной семье. Мой отец был одним из заметных фигур при дворе Генриха Четвертого. Когда мне исполнилось восемь, меня обручили с тридцатилетним отпрыском не менее знатного семейства, обязующегося, согласно договору, объявить меня супругой в день моего четырнадцатилетия. Дяденька не прочь был подождать и отхватить такой лакомый кусочек. Но на его беду, не дождавшись рокового для меня возраста, я влюбилась. И в кого? В собственного учителя игры на клавикордах, в юношу на пять лет старше меня.

Мы, не без оснований уверенные в нулевом для нас обоих будущем в качестве супружеской пары, задумали бежать. Но в ту ночь все пошло не так, как хотелось бы. Уже будучи за воротами замка, я вспомнила о забытом Распятии, подаренном мне матушкой. Я вернулась, но к несчастью, потеряв бдительность, обратила на себя внимание одного из слуг, поднявшего тревогу из опасений, что в замок проник чужой.

Отец очень удивился, когда под сорванной с нарушителя мешковиной, опознал родную ему дочь, после чего у него, на полном основании, возник ко мне ряд вопросов.

Мой музыкант, не дождавшись возлюбленную, отправился выяснить причину ее задержки, но его опрометчивый порыв, как показало будущее, повлек за собой результат, категорически обратный ожидаемому.

Итог этой романтической истории еще долго будоражил окрестных жителей – юноша лишился головы, а меня немедленно отправили в монастырь, в этот самый, где я со временем сделала головокружительную карьеру, заступив на пост настоятельницы.

Захваченная весьма печальными воспоминаниями, я долго не могла заснуть, когда, вдруг, уловила едва слышный шорох невесомых шагов, проскользнувших мимо моей кельи. В этот час?

Я выглянула за дверь. В конце коридора мелькнула чьято летящая тень. Странно. У монахинь не было привычки разгуливать по ночам, хотя бы потому, что сну мы отдавали не так много времени - вставали в три часа к утренней службе.

Тихо затворив за собой дверь, я последовала за тенью. Вот здесь она повернула к лестнице на колокольню. Что еще более странно. Кроме огромного колокола на верхней площадке, открытой всем ветрам, не было ничего, что могло бы кого-то привлечь.

И, отложив бесполезные раздумья о неизвестных целях блуждающей по ночам монахини, я, отдыхая чуть ли не на каждой ступеньке, добралась, наконец, несмотря на нажитые возрастом ограничения до последней. Здесь позволила себе отдышаться.

Темнотища, словно в подвале. Все, чему положено быть на небе в этот час, осталось где-то там над облаками, плотной завесой зашторивших "галерку". И, если бы колокольная площадка была бы чуть пошире, я вряд ли бы разглядела в этой темени пока еще тоненькую фигурку маленькой юной Жюстин в белой сорочке, взобравшейся на край парапета и отсылающей Богу последние слова молитвы перед падением в пустоту.

Сердце, и без того уже давно требующее покоя, подскочило от ужаса.

И откуда взялись силы! Я рванулась к ней, и она, обернувшись на мой вопль, потеряла равновесие, качнувшись вперед.

Каким чудом я успела перехватить ее у уже предвкушающей легкую добычу смерти, так и осталось для меня загадкой. Возможно, сама природа воспротивилась безумию, дав пинок ветру, рванувшему подол ее сорочки прямиком мне в руки, вцепившихся в него железной хваткой.

Изо всех своих слабых резервов я дернула ее к себе ткань затрещала, но выдержала рывок.

Мы обе грохнулись, и довольно чувствительно, на каменные плиты пола. Ее рубашка с запозданием, но всетаки треснула, лишившись значительной части подола, который я так и не выпустила.

Девочка забилась в моих руках, пытаясь вырваться, но я крепко прижимала ее к себе, уже зная, что подобные упражнения даром мне не пройдут.

Наконец, она затихла, тихо всхлипывая.

— Какая же ты дурочка, маленькая дурочка, - прослезилась я вместе с ней, - разве можно? Я борюсь за свою жизнь, влипая черт знает в какие истории, а ты так легко отдаешь свою. Никакая страсть ни к какому конюху и не конюху тоже не стоит твоей жизни. Запомни…

Слава Богу, первая часть моего выступления до Жюстин, занятой своим горем, кажется, не дошла, иначе бы она не успокоилась на одной попытке завершить бренный путь, но уже по другой причине.

Смею надеяться, что после моего ухода с ней все было в порядке.