Часть вторая · Глава 14

До Субьяко, небольшого средневекового городка, утопающего в зарослях столетних кипарисов и неказистых с виду олив, мы доехали молча.

Эмилия, казалось, выдохлась, пересказывая за эти долгие ночные часы историю супружеской жизни с Маттео, начиная чуть ли не с момента их судьбоносной встречи.

И мне стало жаль эту вдруг осиротевшую одинокую женщину, когда-то взявшую на себя опеку над ее "Матти" и потерявшую одну только ей известную цель в жизни с момента госпитализации мужа в психиатрической лечебнице.

Эту ночь я посвятила ей. И не напрасно.

— У меня было предчувствие, что добром это не закончится.

Эмилия вытряхнула до отказа наполненную окурками пепельницу и распечатала следующую пачку сигарет.

Я терпеливо ждала продолжения ее монолога.

— Она позвонила поздно вечером, и как только я услышала ее голос, он мне сразу не понравился. Такой, знаете, резкий, звенящий, будто она говорила, приставив ко рту металлическую трубу. И… тон. Ей немедленно нужен был Матти. Вот сейчас, сию секунду. Иначе…, еще чай?

— Нет, лучше кофе, спасибо, - я подавила зевоту.

Как - никак, а за последние двое суток мне удалось поспать всего четыре часа.

— Она настояла на разговоре с ним. И он выслушал ее. И это несмотря на то, что уже как года три он оставил практику. Сахар или заменитель?

— Ни то, и ни другое. Спасибо. Практика – вы имеете в виду астрологию?

— Да. Что же еще? Матти отдал этому делу не меньше тридцати лет своей жизни. Собственно, и встретились мы именно благодаря этому. Я была его очередной клиенткой.

Эмилия неловко задела хвостик ложечки, выглядывающий из сахарницы, и та, кувыркнувшись, шлепнулась на стол, рассеяв вокруг крупинки сахара. Она машинально смела их в руку, водворив ложечку на навеки забронированное ею место.

— Очень вкусный кофе. Испанский? – я заметно взбодрилась.

— Почти. Португальский, - Эмилия придвинула ко мне печенье, - попробуйте. Бискотти. Для Матти испекла. Он терпеть не может кондитерские. Хотя… сейчас вряд ли он отличит, где покупные, где домашние.

Она вновь помрачнела. На лбу полоской вздулась, заметно пульсируя, фиолетовая жилка.

Задумавшись, Эмилия, кажется, сейчас и внимания бы не обратила на мой уход, даже если бы мне пришло в голову захватить с собой этот миленький бочонок на деревянной стойке у плиты.

Она напоминала заблудившуюся в зарослях букашку, никому не нужную и обреченную дожить до захода солнца в бессмысленных поисках выхода из лабиринта гигантских для нее травинок.

Несмотря на все более усиливающееся сочувствие к сеньоре Ларентис, я все-таки вынуждена была не терять "красную нить" нашей беседы и направить ее в нужную колею.

При других обстоятельствах я непременно бы составила ей кампанию, ненавязчиво влившись в струю искреннего сопереживания и понимания, но в данный момент не должна была забывать о цели визита к ней.

И следующий мой вопрос не просто вывел ее из состояния мировой скорби, а вызвал такой шквал негативных эмоций, что я чуть было не приняла оборонительную позицию, схватившись за бронзовую статуэтку Будды, восседающего рядом с трехступенчатой конфетницей, разрисованной картинками из жизни того же Будды:

— Та, что позвонила вам - это была Патриция?

Эмилия буквально затряслась, выплевывая проклятья:

— Не хочу слышать это имя! Гадина! Это она его сгубила! Ненавижу! Из-за нее все. Будь она проклята! Чтоб она сгорела в преисподней…

Она набрала следующий глоток воздуха для продолжения сыплющихся пожеланий в адрес виновницы ее несчастья, но я приостановила ее тираду:

— Патрицию убили.

Эмилия медленно закрыла рот, одновременно выкатывая глаза из орбит.

Я отломила кусочек печенья:

— И меня подозревают как убийцу.