Часть первая · Глава 11

— Осторожно! Да осторожней же! Не хватало ее еще и уронить. Сюда, сюда. Сестра Анна, поправьте ей руку.

Кто-то довольно небрежно приподнимает обозначенную часть моего тела и устраивает ее у меня на груди.

Я все слышу, чувствую, но почему-то не могу открыть глаза, а рот и подавно, чтобы хотя бы спросить, куда меня несут. И кто, собственно, несет. Первая мысль, что это те самые загадочные "черные". Подсмотреть бы, но отяжелевшие веки категорически протестуют.

Мягкое убаюкивающее покачивание вновь погружает в сон: "Ну, и пусть. Какая в конце концов разница – черные, белые, хоть в крапинку. В этой темноте все равно не разберешь".

Очередное пробуждение вызвано попыткой кого-то меня напоить. Кто-то осторожно раздвигает мне губы и каплю за каплей вливает в рот удивительно вкусную воду. Появляется дикое желание пить и пить без остановки. И не по капле. Но этот некто протирает губы чем-то мягким, и на этом "водопой" заканчивается.

Я хочу подбодрить незнакомца: "Не стесняйтесь, продолжайте!", но фраза всего лишь прозвучала у меня в голове. Озвучить не вышло.

Глаза словно склеили скотчем. Как, впрочем, и все тело.

Слышу чей-то равнодушный женский голос.

— Ее состояние ухудшается.

Интересно, на каком основании обладательница этого голоса сделала такой вывод? Я, напротив, чувствовала себя довольно сносно. Ну, если не брать в расчет потерю контроля над моими же конечностями.

— До утра не доживет.

Кто-то зевнул.

Это про кого "не доживет"?

— Слишком долго она там пробыла.

Щеки коснулось чье-то дыхание, не совсем аппетитно пахнущее, прямо скажем.

"Лук, какая-то приправа и... нечищенные зубы", - составила я список ингредиентов, напрочь отбивших мне аппетит. Хотя пообедать жареной форелью я была бы не против. Да и не только форелью.

— Дыхания нет.

Кто-то наклонился еще ниже и, прижавшись к моей груди, замер в ожидании признаков сердцебиения.

— Ничего не слышу. Сестра Бенита, позовите преподобную мать Френсис. Может ее перенести вниз, в карцер?

Так это я "не доживет до утра"? И опять вниз? Да что это за издевательство?

Я, вернее, мой мятежный дух восстал, возмутившись. Но, к сожалению, только он и смог восстать. Все остальное, во что он был заключен, не то что не восстало, а, прямо наоборот, скованное абсолютной неподвижностью, представляло собой образец полного равнодушия к мятежу духа.

— Проверьте ее зрачки, сестра Анна, - этот голос тоже не внушал надежды на сочувствие.

Чьи-то пальцы приподняли мои веки, и прямо перед собой, на расстоянии считаных дюймов я уперлась во взгляд женщины лет шестидесяти с крупным в оспинах носом. Бело-черное покрывало монахини не красило это лицо.

— Она умерла.

Я не сразу вникла в смысл сказанного. Но все тот же мятежный дух, соображающий побойчее вследствие услышанного заключения, взорвался в немом вопле протеста: " Это я-то умерла? Да это от вас уже и пыли не осталось!".

Вопль, поскольку был немым, никого особенно не заинтересовал.

Женщина отпустила мои веки, тут же послушно закрывшиеся, и удовлетворенно проговорила:

— Ну, вот и закончились ее страдания.

" Да как вы смеете? Еще не закончились!" – я была безмерно возмущена.

— Бедная девочка, - кто-то третий присоединился к поминкам. Этот голос озвучил большую благожелательность, - ну, что же, мы сделали все, что могли. Упокой, Господи, ее душу.

Но моя душа решительно не желала успокаиваться.

"Ребята, вы в своем уме? Я же живая!".

Присутствующие, определенно, придерживались другого мнения по данному вопросу, поскольку последовало предложение от более сочувствующей:

— Перенесите ее в капеллу. Отпевание и обряд погребения совершим как обычно.

"О, Боже! Да что же это? " – я почувствовала солоноватый вкус слез.

— Но Устав монастыря... , - начала нерешительно та из сестер, которая весьма решительно констатировала мою кончину.

Завершение мысли я услышала уже из уст той, что предложила капеллу вместо карцера:

— ... запрещает противоречить аббатисе монастыря. Займитесь необходимыми приготовлениями, сестра Анна. И накройте ее.

На лицо опустилась мягкая, но удушливо-плотная ткань.

— Но мы обязаны сообщить о ней, и вряд ли они допустят упокоить ее на монастырском кладбище, - настаивала сестра Анна, ассоциировавшаяся теперь только с тошнотворным запахом.

— Я разрешаю вам, сестра Анна, пропустить завтрак и помолиться за упокоение ее грешной души, - в голосе ее оппонентки вдруг появились жесткие нотки.

Меня снова несли. Уже недолго. После чего оставили, наконец, одну.