Часть пятая · Глава 8

Им была упущена одна маленькая возможность с моей стороны повлиять на ситуацию – будучи голограммой, я приобрела фантастическую для человека способность не только изменяться, но и изменять.

Чем я и воспользовалась за оставшиеся мне три минуты.

Восстановить картинку прошлого мне помогла Бриджитта. Сопоставив даты на ее рисунках, я немедленно высчитала, что с того момента, когда она впервые столкнулась с поселившимся по соседству "привидением" и до последних ее автопортретов, где "сосед" расширил жилплощадь, заявив права и на хозяйку замка, прошла неделя.

Его "переселение" состоялось десятого марта 1543 года.

Вот туда, слегка поднапрягшись (не вчерашний день, как-никак), я и направилась, "пролистав" временные слои.

Путеводной звездой мне послужили эти древние стены, матрица которых хранила все с момента их основания и воссоздавшая по полной программе авансцену того рокового для Бриджитты дня, а, вернее, ночи.

Мы перенеслись в ее спальню на полтысячелетия назад.

Тихий полумрак в комнате изредка освещался шарящими прожекторами молний.

И здесь гремела гроза.

Он взвизгнул от неожиданной и мгновенной смены декораций, метнувшись к двери и не сразу сообразив, что пригвожден и замурован и временем, и пространством – одно сжалось для него ровно в один бесконечный миг, другое ограничилось рамками этой спальни.

— Посмотри на нее, - я кивнула в сторону пока еще безмятежно спящей Бриджитты, - ты будешь бесконечно видеть ее живой и чистой. Чистой от тебя. Потому что отсюда, из этого временного измерения, ты никогда до нее не доберешься. Следующая секунда для тебя не наступит. Ты выбрал свой путь.

Несмотря ни на что, мне было его жаль:

— И здесь ты останешься навсегда. Теперь у тебя есть время подумать. Ну, а Бриджитта… , - я не смогла продолжить.

Все случится, как и случилось. Это уже я не в силах была изменить.

Мне было страшно заглянуть в то, что происходило у него внутри. Все то, что он с таким усердием накапливал в течении веков, вулканом взрывалось в нем, затапливая его и разрушая.

Он выл и вскрикивал раненным зверем, корчась у окна. Изломанный болью и страданием трех девушек, он поочередно модифицировался то в одну, то в другую – вот Бриджитта с обреченным и уставшим взглядом потухших глаз, а это Сантина с открытым в вопле ртом, ну, и… Патриция.

На это я уже была не в состоянии смотреть.